Второй курс
Жизнь на квартире у Нестеровны протекала спокойно и размеренно, практичность и рассудительность Петра Иваныча, их с Вовой привычка взвешивать и оценивать наши силы, давало неплохие результаты, предсказуемость и адекватность событий. Днем мы занимались в институте, иногда устраивали походы на пиво, а вечерами играли в карты или домино. Сразу после Дивноморска, к нам примкнули ростовчанин Женя Цатуров и Витя Синегубов уроженец деревни Синявка под Ростовом. И если Женька органично влился в наш коллектив, тем более мы с ним были знакомы еще по совхозу «Прогресс» с осени прошлого года то Витя синявский держался с нами как то особняком. Нет, он не сторонился нас, но никогда не проявлял ни какой инициативы и его голос носил исключительно совещательный характер. Это лишний раз подтверждало концепцию, что дружба рождалась при первом контакте, о чем я уже писал, когда речь шла о сплоченности учебных групп. Еще одной Витиной особенностью было постоянное стремление на «малую» Родину, находившуюся в часе езды электричкой в сторону Ростова, которое возникало всегда после принятия алкоголя. Понятно, что причины этого таились в каких-то скрытых комплексах, идущих из глубин детства. Витя говорил, что мать его постоянно пилит за то, что он выпивает, но, тем не менее, стоило ему выпить, он, не обращая внимание на наши уговоры остаться, а домой ехать завтра, собирался и ехал. А по возвращении рассказывал, что мать опять его ругала.[ad#my_blok2]
По установившейся новой традиции, в конце каждой недели мы устраивали уикенд. С этой целью покупалось несколько бутылок недорогой украинской водки: «Зверобой», «Зубровка», «Перцовка», «Петровская» или др., продававшиеся в одном единственном магазине по улице Ленина, под названием «Овощи» и закуска на ужин. На закуску, как правило, брались несколько пачек пельменей, по 49 копеек за пачку. Весь вечер мы проводили в застолье, с высокоинтеллектуальной беседой, игрой в карты или домино.
Иногда к нам в гости приходили Коля Заборин, Алик Лесненко или Сережа Богуш. Богуш — был местным парнем, сыном или директора, или главного инженера какого-то завода и по меркам тех времен мог бы относится к плеяде мальчиков-мажоров, воспетых Ю. Шевчуком, в середине 80 — х. Учился он, по-моему, в одной группе с Вовой Сутормой, а к нашей компании «прибился» по причине каких-то симпатий, поэтому, получив от нас короткое и лаконичное прозвище Бога, он принял его как награду и с гордостью пронес до окончания института. Бога имел один физический недостаток — он страшно заикался, причем, чем большее волнение он испытывал, тем больше заикание тормозило его речь. Однако компенсаторным его качеством было пристрастие к песенному искусству. Будучи, по сути, бардом, он пел песни под гитару, слова и музыка были также его. Так вот в эти моменты его недостаток бесследно исчезал — пел Бога не заикаясь. Эти вечеринки Женька называл «хождением (гулянием) по Бухаресту».
Алик Лесненко был художником — карикатуристом и несложно было попасть к нему на кончик карандаша, став героем очередного шаржа. По роду своего занятия он обладал развитым чувством юмора, а в гости к нам всегда приходил с портвейном «Кавказ» и какой ни будь консервой, типа «колбасного фарша из китового мяса». 
Жил он напротив памятника Петру I, поэтому излюбленным его развлечением было знакомиться в городе с девчонками и назначать им свидание рядом со своим домом, сразу нескольким и в одно и то же время. А потом, сидя у окна, наблюдать за их поведенческими реакциями.
Временами Нестеровна выражала свое недовольство по поводу наших пьянок, но ничего поделать с этим не могла, так как мы выполняли главное условие конвенции — не пили вместе с дядей Колей, а стоило ей в момент конфликта налить пару стопочек, так она могла в знак примирения и песню затянуть.
По утрам мы просыпались под мотивирующий звон денег — это Петр Иваныч, который просыпался раньше всех, включал магнитофон на композиции «Money»
Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version . You also need to have JavaScript enabled in your browser. группы Pink Floyd. Идея была предложена Вовой, с целью того, чтобы у нас не переводились деньги. Хотя они не переводились и без «Обратной стороны Луны», потому, что как только мы чувствовали облегчение в карманах, шли на очередную шабашку и пополняли «закрома».
Приближалась зима, было холодно, несмотря на то, что морозов еще не было, ветер — этот постоянный таганрогский гуляка значительно ухудшал климатическую обстановку. От таганрогских ветров зависело и состояние воды в заливе: если ветер дул с моря, уровень воды повышался, если с берега — наоборот падал. Однажды утром на границе осени и зимы мы проснулись от возбужденного возгласа Петра Иваныча: — Господа просыпайтесь — моря нет!
Мы примкнули к окну. В течение нескольких дней с берега дул сильный ветер, к вечеру он усилился, а к утру воду из залива выдуло, только вдали, практически у горизонта блестела полоса воды глубокого судоходного канала. По черной пустыне дна бродило несколько человек, явно, что — то собирая и Петр Иваныч предположил, что объектом их внимания являются раки. Не долго раздумывая, мы приняли решение отдать предпочтение охотничьему инстинкту, в ущерб качеству знаний, тем более день был лекционный, а пропускать лекции — было в порядке вещей. Петр Иваныч с нами не пошел, сославшись на необходимость быть в институте, а мы с Вовой и Цатуровым, собравшись, спустились на дно залива. Мы шли по голому песчаному дну, местами покрывавшемуся под студеным ветром коркой льда. На пути постоянно попадались лужи с еще не покрывшейся льдом водой, в которой стояли сонные бычки, раков нигде не было. Точнее будет сказать, мы не шли, а нас несло ветром, который был такой силы, что стоять неподвижно возможности не было, можно было только сопротивляться ветру. Пройдя от берега метров 600, мы убедились, что раки — это просто иллюзия, фонтом, плод фантазии Петра Иваныча, и решили идти назад, но развернувшись, с удивлением обнаружили, что идти в этом направлении, возможности нет. Ледяной ветер не позволял сделать ни шага, при этом трудно было дышать и держать открытыми глаза. В результате чего было принято решение идти галсами, перпендикулярно направлению ветра и в итоге мы вышли на берег в районе центрального пляжа, в нескольких километрах от того места, где начали свое приключение. Оттуда, частично экранируемые от ветра, высоким обрывистым берегом, с промокшими ногами, иногда мы проваливались в лужи, потихоньку пробрались домой. К середине декабря, когда ветер с берега стих, вода в залив вернулась в виде приползшего льда.[ad#my_blok16]
Накануне Нового 1977 года мы с Вовой Сутормой ждали в гости подруг, а что за новый год без шампанского. Однако достать в ту пору в Таганроге шампанское было что — то невероятное, тем более в канун этого шампанскоемкого праздника. Вся наша компания разъезжалась по домам, поэтому заботы о праздничном столе, ложились только на наши с Вовой плечи. Цатуров сказал, что в Ростове шампанское продается свободно и мы в один из дней сидели в электричке по дороге в Ростов.
Бредя по улице Энгельса, ныне она Большая Садовая, мы направлялись в магазин «Донские Вина», где, по словам Женьки, оно было всегда, и когда мы уже были напротив него, решили перейти улицу. Перейдя ее, уже практически подходя к бордюру тротуара, мы вдруг услышали резкий оклик:
— Молодые люди, подойдите сюда.
Метрах в семидесяти от нас, на краю тротуара стоял сержант милиции и, глядя в нашу сторону, манил пальцем. Я Вове предложил никак не реагировать, сделать вид, что мы не слышим, но он, слепо веря в высшую справедливость и в нашу чистоту перед законом, сказал, что нам ничего не будет, мы только подойдем и спросим, что ему от нас нужно. Когда мы подошли к сержанту, первое, что он нас спросил — есть ли у нас документы, а когда мы протянули ему студенческие билеты, он их забрал и положил себе в карман, видимо, чтобы не переживать, что мы незаметно сбежим. Таким образом, мы оказались в отделении милиции через пару кварталов от «Донских Вин», где нам объяснили, что хотя мы и приезжие и можем плохо знать город, но тем не менее мы взрослые и правила дорожного движения знать должны. А так как мы совершили их нарушение и перешли улицу в неположенном месте, что могло бы привести к серьезному дорожно — транспортному происшествию, то нас необходимо оштрафовать. 
И лейтенант, который проводил с нами воспитательную беседу, выписал нам квитанции, по которым нам предстояло уплатить в десятидневный срок штраф по 10 рублей каждому. Как потом мы выяснили — это была максимальная в ту пору сумма, которой допускалось наказывать пешеходов за более серьезные нарушения. Что поделать в годы советского планового хозяйствования — у милиции тоже был план, а тут конец года.
Итого благодаря этому случаю, возникшему только на фоне гипертрофированного законопослушания Сутормы, к стоимости бутылки шампанского 3 рубля 67 копеек добавилась еще сумма штрафа 20 рублей на двоих, да плюс билеты на электричку — на эти деньги мы без проблем могли бы купить три — четыре бутылки шампанского в любом ресторане Таганрога.
Бога
На мой взгляд, Сережа Богуш или просто Бога заслуживает отдельной главы, так как он значительно выделялся из толпы однокурсников, не столько своим заиканием, а скорее оригинальностью и манерой поведения. Как то мы договорились, поехать половить рыбу на Мертвый донец и Бога должен был подсесть к нам в электричку по дороге. По нашему красноречивому виду, трудно было ошибиться в определении цели нашей поездки: одежда, что поплоше, рюкзаки, удочки и прочие рыбацкие атрибуты. На станции «Таганрог 1» дверь в вагон электрички открывается и в проеме появляется он, в выглаженном костюме, с телескопической удочкой — тростью в одной руке и замшевым дипломатом в другой. И хотя многие внешние признаки выдавали в нем Шевчуковского «мальчика — мажора», на самом деле он был простым парнем, которого очень привлекала наша компания.
Когда он появлялся у Нестеровны с гитарой, застолье принимало характер авторского вечера. Репертуар Боги был разнообразным и, как правило, состоял из песен его собственного сочинения. Это были и песня «Про муху», положенная на музыку «Into the fire» — Deep Purple и оригинальные авторские песни с оригинальной музыкой. Наиболее популярной у нас была композиция, в которую Бога при исполнении вкладывал всю душу, я уже не помню, был ли он автором ее слов, но песня была о любви, естественно неразделенной и в ее контексте были слова: «Хоть землю проруби зубилом…». И хотя эти строки были писаны явно для рифмы, которую очень удачной не назовешь, тем не менее, они характеризовали муки, с которыми молодой человек шел к своей любви. Апогеем песни были слова:
И на пути к любви обильной,
Наградой будешь только ты. — которые Бога не пел, а буквально с каким-то внутренним надрывом «выплакивал». Так вот однажды, когда он пропел первую строчку: «И на пути к любви обильной…» и вдыхал воздух для того, чтобы выдохнуть «награду …», Цатуров хладнокровно вставил: «… лежит зубило». Бога негодовал, мы думали он разобьет о Женькину голову гитару, но все обошлось, а песня обрела свое новое название — «Песня про зубило».
Как-то зимой он пришел к нам в гости и пригласил: — А пойдем в торосы.
На наш немой вопрос, он открыл свой замшевый дипломат, в котором оказалось две бутылки водки, стаканы, большой шмат сала, луковица и хлеб. — У меня все есть.
Вдали от берега виднелось большое нагромождение льдов, которое было вызвано, скорее всего, препятствием, на которое натолкнулось движущееся со стороны моря, ледяное поле. Этим препятствием была отмель, которая и явилась причиной образования нагромождения льдов. Мороз был градусов 20, а ветер, который, казалось, не имеет направления, только усиливал влияние мороза и пронизывал все тело до костей. Мы быстро, почти бегом добрались до пункта назначения и, не помышляя об отдыхе, наскоро выпили водку, закусывая ее салом с замерзшим луком, потешаясь над Богой, который брал сало двумя пальцами и отправлял его в рот, сопровождая кусочками лука и хлеба. И в этом не было бы ничего смешного, если бы не одно обстоятельство — он делал это, не снимая замшевых перчаток. Затем, так же бегом, вернулись домой к жарко натопленной печи.
Конечно, говоря о Боге, не упомянуть о походе в Алексеевский лес, все равно что не говорить ни о первом, ни о втором. Алексеевский лес, расположенный в пойме реки Миус, которая берет начало на Украине и, пройдя через Ростовскую область, впадает в таганрогский залив. Походы в него были традицией, которая передавалась студентами ТРТИ из «поколения в поколение». Находился он недалеко от границы между Ростовской областью и Украиной, и добираться до него нужно было сначала на электричке, а потом пешком. Проводились ли эти мероприятия в рамках физического воспитания под патронажем кафедры физкультуры или нет, я уже не помню, так же как и были ли с нами преподаватели, хотя вполне возможно их могло и не быть, так как в поход шли совершеннолетние участники. Но ходили мы туда с палатками, гитарами, запасом провизии и другими атрибутами походной жизни и, конечно же, запасом спиртного.
Разбив лагерь на живописной поляне, на берегу Миуса, не широкой, но достаточно глубокой реки с тихим течением и невысоким в этом месте, обрывистым берегом, мужская часть занялась чисто мужскими делами: разбивка лагеря, постановка палаток, а женская приготовлением пищи. Далее следовал пикник на природе, плавно переходящий в ужин у костра, с песнями, рассказами и прочей романтикой походной жизни. Разумеется, все это сопровождалось принятием спиртных напитков, что раскрепощало, добавляло настроение и приводило в некое благостное состояние. Постепенно многие уходили спать и, в конце концов, нас у костра оказалось несколько человек. Не помню, пел ли в тот вечер Бога про зубило, и пел ли вообще, но когда уже и мы собрались спать, он предложил выпить еще. Изрядно выпившие к тому времени, мы не проявили особенного желания поддержать товарища в этом начинании, тем более выпивки уже не осталось, на когда это обстоятельство мы привели Боге в качестве аргумента, он сказал: — У наших баб есть спирт, я сейчас, — и скрылся по направлению к палатке, куда ушли спать девчонки из его группы. Через минуту оттуда в ночной тишине послышалась, какая то возня и следом возбужденный непродолжительный диалог: — Сережа не надо, что ты делаешь, не надо…, — голос принадлежал симпатичной калмычке, уже не помню, как ее звали, но ростом она была на голову выше Боги, да и по комплекции крупнее его, думаю, что ему повезло, что ограничились только разговором. — Да, зачем ты мне нужна, спирт давай, — пытаясь дистанцировать от сексуальных притязаний цель своего позднего визита в их палатку, конкретизировал Бога. Остаток их беседы утонул в нашем хохоте. Еще через пару минут, он сидел рядом с нами и после сосредоточенных размышлений, вдруг заявил: — Я понял, они его закопали.
Уже было поздно, и мы пошли спать, а в тишине ночного леса еще долго слышалось Богины сопенье и возня.
Утром я проснулся от дикой «ржачки» Цатурова, выйдя из палатки следом за ним, я обомлел -травяной покров на месте нашего лагеря был взрыт, будто всю ночь его осаждали голодные кабаны. Бога, изрядно поработав ночью, спал крепким беспробудным сном.
После пробуждения всего лагеря и завтрака, где были уничтожены остатки еды и, сохранившейся у кого ни будь выпивки, народ предался отдыху. Часть разбрелось по лесу, отдавшись наслаждению в общении с природой, другие просто отдыхали, мы же образовав круг, играли на большой поляне, расположенной прямо на берегу Миуса в волейбол. После очередного удара, мяч не встретив сопротивления, перелетел игроков и упал прямо в реку. Бога, не раздумывая, прыгнул вслед за ним, и исчез под водой. Глядя на, одиноко качавшийся на воде, мяч Цатуров задумчиво прокомментировал: — А ведь Бога не умеет плавать, — и мгновенно прыгнул вслед за ним. В течение двух — трех секунд еще несколько человек последовали его примеру, в результате чего оба (и мяч тоже) были спасены. Когда Богу спросили, зачем он прыгнул в воду, он сказал, что испугался за мяч.
Кстати, когда я летом 1977 года женился, Бога был нашим личным шофером на красных папиных Жигулях последней модели.
Цатуров
С Женькой Цатуровым мы дружили и когда я, получив на руки диплом, должен был навсегда покинуть Таганрог, он был единственным, кто провожал меня, все остальные были на военных сборах в Лиепая. Встречались мы с ним и потом, год спустя, когда я уже работал на РАТАН-е, чтобы потом расстаться на 25 лет. Сейчас он живет в Ростове, работает в уважаемой газете и контактируем мы очень редко.[ad#my_blok13]
А тогда, в конце 1976 года, находясь в каком-то психологическом кризисе, он решил уйти в академический отпуск и, продолжая жить вместе с нами, он о своем решении сообщил родителям. В начале января 1977 года Петр Иваныч выступил с инициативой сдать пустые бутылки, которые в изрядном количестве скопились у нас на веранде, и не то, чтобы затрудняли проход и за них цеплялись ноги, но за них постоянно цеплялись взгляды и Нестеровна языком. Тем более у всех закончились деньги, а конвертировав в них стеклотару, можно было устроить приличную пирушку. С утра мы собрали все, что могло служить тарой для транспортирования бутылок и стали их сортировать сидя на веранде. Когда уже значительная часть была упакована в сумки, но еще изрядное количество ждало своей очереди, дверь на веранде неожиданно отворилась и в проеме появилась пожилая супружеская пара. Мы поздоровались, а Женька, растянувшись в приветливой улыбке, с возгласом «мама», пригласил их пройти в комнату. Родители Женьки, тщательно выбирая пустые от бутылок места, для того, чтобы поставить ноги, пробрались мимо нас и скрылись в дверном проеме, при этом мама постоянно повторяла про себя: — Да, понятно, — как будто на нее неожиданно опустилось озарение, и она нашла ответ на вопрос, ради которого они собственно и приехали: — Почему сын бросил учебу и ушел в академический отпуск?
За Женьку мы были спокойны, он знал что говорить. На подобный случай у нас была договоренность, если к кому ни будь приезжали родители, то инспектируемый должен был говорить, что пустые бутылки принадлежат не ему, а ребятам, которые пьют в то время, когда он сидит в библиотеке. Не знаю, поверили ли его родители, но побудительной причиной этого вранья, были только благие намерения. Вечером того же дня, на вырученные от сдачи бутылок деньги, мы устроили очередную «прогулку по Бухаресту», обмывая столь удачное примирение Женьки с родителями.
Когда — то до института он профессионально занимался плаванием, в этом мы убедились еще в совхозе «Прогресс», когда ходили купаться на местный ставок, небольшой пруд, расположенный недалеко от села. Поэтому после «прогулок по Бухаресту» его непременно тянуло к воде, независимо в каком агрегатном состоянии она в тот момент находилась, а уж он в свою очередь тянул нас. Поэтому достигнув необходимой кондиции, мы выходили на лед таганрогского залива. У Женьки единственного были коньки, мы же шли в том, в чем были. Пока мы играли в футбол каким ни будь куском льда или кирпича, портвейн «Кавказ» который мы брали с собой, остывал на ветру и, морозе до такой степени, что «отказывался» вытекать из бутылки и мы изрядно протрезвев на холоде, мчались домой, чтобы вблизи горячей печки отогреться самим и отогрев бутылки с заветной жидкостью, заставить их содержимое, покинув ее, явиться на свет божий.
Летом мы частенько по вечерам ходили купаться на море, я хотя и не мог соревноваться с другими в скорости и технике плаванья, но научившись держаться на воде еще с детства, я рядом с Женькой, как с профессиональным пловцом, чувствовал себя спокойно и уверенно. Вот и в тот вечер, слегка посидев и выпив, мы с Цатуровым и Забориным решили пойти немного поплавать. Спустившись на пляж рыбозавода и бросив одежду на берегу, поплыли. Мы с Женькой оторвались далеко вперед, а Коля, отстав, задержался у берега. Не спеша проплыв метров 400 — 500, мы обернулись от какого — то странного предчувствия, что мы увидели дальше, привело в состояние легкого ужаса, мы не увидели ровным счетом ничего. По какой — то глобальной аварии, во всем Таганроге отключился свет, не было ни единого огонька, который мог бы служить ориентиром, не видно было даже красных огней на трубах металлургического завода. Постепенно начало охватывать чувство панического ужаса. Первым пришел в себя Цатуров, он приказал перевернуться на спину и успокоиться. Мы перевернулись и, выровняв состояние плавучести, которое я начал было терять, поддавшись панике, уставились в безоблачное звездное небо, извлекая из памяти остатки школьных знаний по астрономии.
Сориентировавшись по звездам и определив, направление дальнейшего движения, мы поплыли. Плыли долго, время от времени меняя стиль, чтобы дать отдых отдельным группам мышц, иногда отдыхали лежа на спине, время от времени останавливаясь и делая контрольные промеры глубины. Наконец ноги нащупали дно, мы вышли на берег в районе центрального пляжа, сделав по воде крюк в 2−3 километра. Потом долго в кромешной темноте мы шли, спотыкаясь босыми ногами о камни и прочий мусор, в большом количестве покрывавший береговую линию. Прошло много времени, прежде чем мы наткнулись на сиротливо сидевшего, Заборина, стерегшего нашу одежду. Мы поведали ему о наших злоключениях, а он признался, что живыми нас увидеть уже не надеялся.
Забегая немного вперед, вспоминаются последние дни пребывания в Таганроге. Все были на сборах и у Нестеровны остались только мы с Цатуровым. С утра я пошел в институт получить диплом. В отличие от школьного аттестата, диплом и значок инженера мне были вручены как-то буднично, точнее сказать — просто выданы, в отделе кадров, даже без дежурного: «Поздравляю». Затем, получив в кассе «подъемные», я вдруг ясно осознал, что это мои последние минуты пребывания в институте, что это и есть итог последних пяти лет моей жизни. Не испытывая радости, я в размышлениях добрел домой и растормошив спящего Женьку, предложил ему пойти отметить это событие, так как устраивать тривиальную пьянку дома, желания не было.
Отметившись на Оклахоме, мы побродили в окрестностях института и, купив где — то несколько бутылок вина, осели в кафе «Мороженое», расположенном в угловой части «тошниловки» — так мы называли студенческую столовую. С грустью вспоминая прошедшие годы, мы наливались вином, закусывая его мороженым, которым пытались компенсировать недовольство персонала кафе, мотивацией которому была выставленная на видном месте табличка: «Приносить и распивать спиртные напитки ЗАПРЕЩЕНО». Провоевав несколько часов с девчонками из кафе, которые настаивали на неукоснительном исполнении правил, установленных вышеупомянутой табличкой и категорически отказывавшимися понять всю логику происходящего (не мороженое же мы пришли есть в кафе в последний день моего пребывания в Таганроге), мы, все же одолев содержимое «винных погребов», покинули кафе. А так как чувствовали себя изрядно навеселе, спускаясь по Некрасовскому, вдруг приняли неожиданное решение — идти к Графу. Мы шли, шумно обсуждая какие-то события, грусть как рукой сняло, и жизнь опять казалась прекрасной, а главное чертовски перспективной. Проходя мимо корпуса «Д» родного института, вдруг услышали: — Ребята, как дела?
Медленно оглядываясь по сторонам, мы неожиданно «поймали» в сектор обзора, стоявший в трех метрах от нас милицейский УАЗ-ик, из окон которого выглядывали растянувшиеся в улыбках лица милиционеров. — Нормально! — дружно ответили мы, пытаясь выполнить воображаемую команду «Смирно!», но так как это у нас плохо получалось, они попробовали уточнить: — Домой дойдете? — и, получив от нас дружный утвердительный ответ, со смехом поехали дальше. В этом и заключалась специфика Богудонии, в любом другом районе Таганрога мы не смогли бы избежать поездки в вытрезвитель, но здесь было все по другому… . Граф жил неподалеку от нас, поэтому через пару минут мы были около его двора. Весело поругиваясь, пытались вызвать его из дома, цитируя героев известного мультика: — Граф выходи. Выходи подлый трус.
Оказавшись внутри его «особняка», мы, не сбавляя тона, продолжали, теперь, о чем — то рассказывать ему, сдабривая свое повествование матерком, а так как Граф был не один, а с какой-то женщиной, он попросил нас материться потише. В результате, восприняв его просьбу буквально, мы продолжили свой рассказ, но когда повествование требовало необходимого матерного слова, мы выделяли его из общего текста громким шепотом.
На следующий день, мучимые диким похмельным синдромом, мы бетонировали Нестеровне ливневый сток, проходивший через весь двор, напрочь отметая желание пойти на Оклахому и выпить холодного оживляющего пива, так как вечером мне предстояло сесть в поезд и навсегда покинуть этот город.
Следующая встреча с Женькой была год спустя, когда он, окончив институт, приехал ко мне летом на РАТАН-600. С теплой грустью мы вспоминали студенческие годы, сидя метров на 200 выше поселка Нижний Архыз, под моросящим дождем и наслаждаясь видом открывавшегося перед нами ущельем и долиной реки Большой Зеленчук, потягивали армянский коньяк, закусывая его ветчиной, а потом всю ночь сидели и болтали на веранде нашего коттеджа в поселке.
Далее мы потеряли друг друга на два с половиной десятка лет.
Популярность: 23%
(Еще не оценили)
Loading ...