Ленинград

Летом по окончании очередного курса нам предстояло прохождение производственной практики. И если программа обучения в институте готовила из нас как могла будущих специалистов в области радиотехники и электроники, то практики готовили нас к будущим производственным отношениям таким как: производственная дисциплина, план, субординация, режим, труд и прочее. В том числе и неформальным, сложившимся на предприятиях за долгие годы — отмечание дат в рабочее время, бартерные обмены, вынос за пределы завода и т.д. Иначе как можно объяснить то что, готовясь, стать радиоинженером, я на заводе «Гидропресс» месяц растачивал на токарном станке, ревущем как МИГ-25 на старте, внутреннюю поверхность цилиндров гидроприводов. А на заводе «Прибой» производившим гидролокационное оборудование, работал разнорабочим, стропальщиком, фрезеровщиком.

Наиболее приближенной к будущей профессии, была практика после четвертого курса, когда наш факультет был разбросан по городам Советского Союза. Часть попала в Ригу, на радиозавод производивший радиоприемники ВЭФ, часть еще куда-то, а мы в Ленинград, на завод имени Козицкого, производившего, дефицитный тогда, цветной телевизор «Радуга».

Жарким днем в середине июня, мы заняли целый плацкартный вагон поезда «Кисловодск-Ленинград». По мере того как поезд набирал ход, ко мне подошел Вова Кешабян и предложил перебраться в купейный вагон, он договорился с проводницей за дополнительную оплату, поселиться на предстоящие полтора суток в купейном вагоне. Был июнь месяц, пора начала летних отпусков, поэтому в Южном направлении уехать было трудно, а в северном поезда шли полупустые. Переместиться в соседний вагон не составило большого труда, тем более что туда мы ехали налегке, в отличие от дороги обратной. Назад я ехал, обремененный подарками для родственников, радиоприемником «Ленинград», купленным, как некондиционный, за треть цены и сумкой «сувениров» от Козицкого — радиодеталей и материалов, принесенных с завода. Кроме того со мной были личные вещи, нескольких бутылок португальского портвейна, для коллекции бара и разные мелочи.

Водка у нас была с собой в достаточном количестве, поэтому добравшись через пару часов до станции «Иловайской», расположенной уже на территории Украины, мы затарились продаваемыми прямо у поезда продуктами: горячей вареной картошкой с маслом и укропом, малосольными огурцами, домашней колбасой и сыром, хлебом и чем-то еще. Вернувшись в купе, мы приступили к трапезе. Вместе со мной и Вовой Кешабяном, с нами ехали Витя Иваненко наш одногруппник и Эдик, друг детства Вовы, рослый под<;span style="mso-spacerun: yes;"> два метра, армянин из Гагры, учившийся в каком-то ростовском институте, ехавший в Ленинград на отдых. Этим же составом мы потом поселились в общежитии. Застолье, сопровождаемое интеллектуальной беседой, продолжилось до вечера, пока мы под стук колес не отошли ко сну.

Наутро, подсчитав свои ресурсы, мы пришли к следующему заключению: водки еще достаточно; еды не очень, но в первом приближении хватит, а вот хлеба нет вообще. Выйдя на ближайшей станции — это был город Ржев, я впервые столкнулся с действительностью советской глубинки — отсутствием еды. Сразу вспомнились буфеты наших Кавказских железнодорожных станций, где любой проезжающий мог утолить чувство голода: горы вареных курятины и яиц, жареные рыба и цыплята, пирожки, чебуреки, колбасы, сыры, бутерброды, ассортимент напитков, всего не перечесть. В буфете железнодорожного вокзала города Ржева были коржики и чай, хлеба не было, такое «изобилие» я, выросший на Кавказе, видел впервые. Поезд стоял недолго, поэтому искать хлеб, где-либо в другом месте, мы не рискнули и купили его в вагоне-ресторане.

В Ленинград поезд пришел поздно вечером, и приветливая проводница выступила с новой инициативой, если мы ей немного заплатим, то можем переночевать в вагоне до утра, как оказалось впоследствии, это было единственно правильным решением. Выспавшись в вагоне стоявшего на запасных путях Московского вокзала поезда, утром мы не спеша приехали в общежитие политехнического института на Лесном проспекте. Наши однокурсники, уехавшие туда еще вечером, всю ночь проспали в просторном фойе на чемоданах, так как коменданта и тех, кто мог их расселить по комнатам, уже не было, поэтому целесообразность наших затрат на сон в стоящем на запасных путях поезде, была очевидна, тем более, что доплатили мы всего по рублю. Комнату на четверых мы заняли тем же составом.

Завод

Через день мы были на заводе, где оформились, прошли необходимые инструктажи и были распределены по сменам в сборочный цех. Итак, мы подходим к интересному моменту, характерному для советской экономики, точнее плановому хозяйствованию. Люди моего поколения и старше должны помнить, как в те времена покупался бытовой прибор, радиоаппаратура и прочая бытовая техника. При покупке в первую очередь открывался технический паспорт, и покупатель смотрел на дату изготовления. Если покупка была произведена в начале месяца, он утвердительно кивал головой и оплачивал покупку, если в середине — задумывался, но если в конце месяца, хмурил брови и после долгих раздумий иногда отказывался покупать. Этот казалось бы парадоксальный момент, имел простое для того времени объяснение, и так как мы попали на заводво второй половине месяца, то завод переходил на трехсменную работу.

Святым для производителя при плановой экономике был план. Но если учитывать, что разгильдяйство, которое существовало при отсутствии рыночных отношений, пронизывало производство на всех этапах, то выполнение месячного плана у всех смещалось ближе к концу срока, в том числе и у смежников и у поставщиков, полностью заканчивавших комплектацию так же к концу месяца.

Теперь рассмотрим конвейер, который представлял собой микромодель всей экономики. Это длинная, движущаяся во времени и пространстве лента, вдоль которой располагались рабочие места, рассчитанные на определенную операцию. На первом рабочем месте, на конвейер ставился футляр телевизора, вместе с кинескопом и ящик с комплектующими его блоками, на последнем, готовый аппарат в рабочем состоянии снимался и упаковывался в транспортную коробку. Интервал передвижения, или то время, в течение которого телевизор находился на выполнении одной операции, назывался шагом конвейера. Расчетный шаг конвейера на Козицкого, составлял примерно минуту, а так как в начале месяца комплектующих не хватало, он увеличивался до полутора — двух, для того, чтобы хоть как то обеспечить занятость рабочих на 1 — 2 смены. Но в конце месяца, когда с одной стороны подпирали смежники, заваливая склады и цеха комплектации своими поставками, а с другой давила необходимость выполнения плана в срок, вводилась третья смена, и шаг конвейера сокращался до 20 секунд. Рабочие успевали воткнуть на нужное место свой блок, но некоторые операции, как правило, связанные с наладкой, выполнить не удавалось.

Мне доводилось работать на разных операциях, в том числе и наладочных. Так вот, когда я в такой момент попал на регулировку высокого напряжения на кинескопе, операция очень важная в плане дальнейшего долгожительства телевизора, я просто сидел и читал книгу. Технологический процесс требовал не менее 40 секунд, так как на переходные процессы в только, что включенном аппарате уходило не менее тридцати, но никак не 20. То же касалось и других настроек, которые в конце месяца просто не производились. Те телевизоры, которые хоть как то начинали работать сразу, упаковывались, а остальные ставились у стен в огромные стопы, в ожидании начала месяца, чтобы в неспешной обстановке пройти реанимационные мероприятия.

Благодаря моему росту, мне чаще всего приходилось работать съемщиком. В начале конвейера, мимо него проходило две подвесных дороги, похожих на канатную дорогу какого ни будь лыжного курорта, только вместо лыжников по одной из них подходил футляр будущего телевизора с кинескопом, динамиками и некоторыми блоками, а с другой металлический ящик с комплектующими блоками для него. Моей задачей было снять и то и другое и поставить на конвейер. Учитывая, что телевизор «Радуга» в сборе весил больше 60 кг, то работать мне приходилось трудно, особенно когда шаг конвейера составлял 20 секунд. В таком режиме, кинескопы иногда получали смертельные увечия, в виде отломанных лапами микролифта горловин. Микролифт предназначался для съема футляров и комплектующих с «канатной дороги», но при таком шаге конвейера им пользоваться было не возможно и вместо помощи, он наоборот начинал только мешать. Футляры с «погибшими» кинескопами снимались и ставились к стене, к концу практики у меня было приличное «личное кладбище».

Зато в начале месяца мы кайфовали. Работа была неспешная. Я больше сидел и поглядывал то под потолок, ожидая, что оттуда выползет футляр или ящик с комплектующими, то на декольте пышногрудой Тамары. Тамара предпочитавшая, чтобы ее называли Томой, сидела на следующей, после съемки, операции. Тридцатилетняя сексапильная брюнетка, своей внешностью, легко могла составить конкуренцию тогдашней секссимволу страны, сыгравшей героиню в фильме «Бриллиантовая рука», Светлане Светличной. Она непрерывно болтала на разные темы, а я сидел и слушал ее, иногда исполняя свои производственные обязанности, подумывая о том, что неплохо было бы оказаться с ней в другой обстановке, но она не предлагала, а я не спрашивал.

Именно от Тамары я узнал, что есть на заводе некая «дырка», где можно купить футляр телевизора за 100 рублей и, вынеся самостоятельно все остальное, дома можно собрать телевизор и продать за 500 рублей. Она уже собрала и продала пять штук. Мысль была хорошая, но не мотивировала, так как мы на заводе были временными, хотя я прекрасно понимал, что подобное занятие имеет двойную выгоду: во-первых, повышает квалификацию рабочего; во-вторых, пополняет семейный бюджет.

Вдохновленные такой ситуацией со свободой доступа к социалистической собственности, мы тоже приобщились к великому движению. Тем более брать было, откуда — все было в цеху: высокочастотные динамики и блоки к телевизору, много всякой всячины, не говоря уже о ручках, кнопках и прочей фурнитуре, что в бесчисленном количестве в виде мусора валялось на полу огромного цеха. Динамики, например, легко выносились под брюками, привязанные к ногам, кнопки в карманах, а фольгированный стеклотекстолит, который мы выменивали на блоки в конструкторском бюро, за поясом брюк на спине.

На проходной стояли охранники — крупные женщины, напоминавшие внешностью вертухаев на женской зоне, которые имели полномочия беспрепятственно выдернуть любого человека из толпы и обыскать его в специальной комнате. Они были настолько опытны, что по взгляду проходившего видели, что он, что-то выносит. Мое Ноу Хау заключалось в том, чтобы на проходной чем-то отвлечь их внимание от своего взгляда, а главное отвлечься от них самому. Действовало:

— с кем ни будь оживленно беседовать;

— рыться по карманам с озабоченным видом, будто что-то ищешь;

— доставать из пачки сигарету, чтобы прикурить и много других приемов.

Иногда при выносе особо важных предметов, мы пускали впереди себя Кешабяна, который заворачивал в бумагу «колбаску» из ручек настройки сантиметров 15−18 в длину и 3 в диаметре и вставлял ее себе в брюки ниже пояса, имитируя состояние крайней сексуальной озабоченности. Только один раз охранница неосторожно спросила его, что там такое, а потом, неожиданно покраснев, махнула рукой «проходи».

Данное явление имело на заводе, да и во всей стране настолько массовый характер, что однажды сидя на перекуре в ожидании окончания обеденного перерыва во дворе завода, мы слушали байки местных о том, кто и сколько выносил и каких габаритов. Неожиданно мы предложили местным спор, что вынесем восьмиметровую металлическую трубу, одну из тех, что стопкой лежали у стены напротив курилки. Ценою спора был литр спирта.

В обеденный перерыв следующего дня перед проходной появилась группа рабочих завода. Двое из них несли восьмиметровую трубу, поочередно прикладывая ее к асфальту, третий мелом отмечал на асфальте отрезки, делая какие-то пометки в блокноте, четвертый просто наблюдал — это был представитель местных. Приблизившись к автоматическим воротам, тот, что с мелом крикнул с любопытством наблюдающему охраннику:

— Ну что смотришь, открывай.

Промерив трубой еще несколько отрезков до угла заводской стены, они с триумфальным видом вернулись на завод. Полностью рассчитались с нами местные на следующий день, потому, что в тот день один из выносивших проигранный спирт, попался со своей бутылкой на проходной.

Витя и «голубые»

В первый же выходной я собрался съездить в гости к подруге моей матери. Она с сыном оказалась в отъезде, но дома был ее муж, с которым я пять лет назад ходил за грибами и нашел метеорит. Мои же соседи Вова, Витя и Эдик решили поехать или за город или в ЦПКО с какими-то девчонками. Побродив днем по городу, к вечеру я приехал к дяде Алику, так звали мужа подруги матери. Мы посидели, распили бутылочку коньяка и, выбрав книг для чтива, я вернулся в общагу.

Все были дома, причем Витя лежал на кровати с загипсованной рукой. Внутри гипса оказался закрытый перелом. Они, как и планировали, поехали с подругами за город, а уж там спутницы спровоцировали их на велосипедную прогулку, которая оказалась роковой для Вити и окончилась в травматологии. Обретя временную нетрудоспособность, он больше не смог проходить практику. Не помню точно, толи он сам остался, толи его оставили, обязав иногда посещать завод, но Витя остался в Ленинграде, хотя на завод не ходил. Днями он бродил по городу, посещал достопримечательности, а вечерами мы частенько сиживая за столом, слушали его рассказы.

Как-то придя со смены, мы застали Витю в крайне возбужденном состоянии. Накрыли на стол. Выпив и расслабившись после «успокоительного», он поведал нам страшную историю. Прогуливаясь по Невскому проспекту, он забрел в скверик у памятника Екатерине II. Присев на лавочку, и благостно расслабившись, он наслаждался жизнью. Неожиданно к нему подсел какой-то мужичок, словоохотливый, интересный собеседник и, поинтересовавшись, есть ли у него время, пригласил к себе в гости на Васильевский остров. По дороге они прихватили пива. По мере распития, Витя стал замечать не совсем естественный интерес к себе его собеседника, а когда ему понадобилось избавиться от лишней жидкости в организме, поведение нового знакомого стало настолько красноречивым, что до него, наконец, дошло, он в гостях у голубого. Придя в ярость от своей догадки, Иваненко, спортивного телосложения парень, метр девяносто ростом, чуть было не прибил щуплого голубого, но сдержавшись, покинул его территорию.

Потягивая с нами водочку и закусывая ее соленым сулугуни, этому нас научил Кешабян, Витя сокрушался, что не вломил этому пидору и не прихватил о нем на память пару антикварных вещиц из его квартиры. Тут он явно кривил душой, думаю, память об этом визите у него сохранилась на всю жизнь и без статуэток.

Мне же его рассказ дал ответ на давно интересовавший меня вопрос. Я бывал в Ленинграде уже не первый раз и Невский с его достопримечательностями всегда привлекал мое внимание. Мне всегда бросалось в глаза, что скверик у памятника Екатерине II полон посетителей, и что характерно в основном мужчин. Это были восьмидесятые годы прошлого столетия, еще был в силе Уголовный кодекс РСФСР от 1960 года, статья 121 статья которого карала за мужеложство тех, кто, как говорил Хазанов, «которые с которыми». Мы тогда еще не думали, о том, что, когда-нибудь этот «андеграунд» выползет на свет божий и пропаганда нетрадиционных сексуальных отношений будет такой же мощной, как реклама пива. Пиво я любил всегда, а теперь, когда мне врачи выставили на него категорический запрет, видя на экране телевизора запотевший бокал пенистого напитка, я чувствую свою неполноценность. Так что мне чувствовать когда вижу с того же экрана Б. Моисеева? Хорошо, что пока только брезгливость. Я понимаю, что голубые были всегда, Боккаччо и Апулея я читал еще в юности, понимаю, что Ленинград был «окном в Европу», в которое лезли все кому не лень, но хорошо было тогда, в восьмидесятых, когда на телевидении был только «Голубой огонек».

Белорусы

В общежитии политехнического института мы жили уже вторую неделю и чувствовали себя если не хозяевами, то долгожителями это уж точно. Вечерами если не работали во вторую или третью смену, сидели за дружеским столом или ходили, друг к другу в гости. Вова с Эдиком иногда пускались «по бабам», но как говорил Кешабян, у них не всегда получалось, причиной был Эдик при его росте под два метра, местами он был еще больше, чем можно было предположить, поэтому не все подруги решались вступать с ним в контакт, а от этого «лишения» терпели оба.

Вернувшись однажды утром после ночной смены в общежитие, мы увидели картину, аналогичную той, что встретила нас в первое утро после приезда в Ленинград. Полное фойе девчонок да с десяток ребят, сидели на чемоданах и ожидали, коменданта, кастеляншу и других чинов, ответственных за расселение их по комнатам. Вова Кешабян мгновенно вступил в контакт и через минуту мы уже знали, что перед нами студенты Минского строительного института, будущие архитекторы, приехавшие на практику — рисовать город. Этот контакт не понравился их парням и через две минуты, уже возникла полемика, чуть было не переросшая в потасовку. Но благодаря Вовиной дипломатии этого не произошло. Через пару дней наши взаимоотношения носили мирный дружественный характер, они приветливо переуступали нам права на общение со своими девчонками, а мы …, мы им не решались в этом отказать.

Среди них были две, которые смогли найти место в моей памяти. Одна была Инна — веселая разбитная толстушка, девушка без комплексов, с которой я познакомился на вечеринке, посвященной нашему примирению в комнате у «горячих белорусских парней», напившись с ними шмурдяка. Странно было то, что если мы пили преимущественно водку, то наши минские друзья отдавали предпочтение шмурдяку или бормотухе, под названием «Искорка», темно красной спиртосодержащей жидкости, которой в пору было красить кумачи. На этой вечеринке я танцевал с этой знойной женщиной, как говорил О.Бендер «мечтой поэта» и было видно, что она готова быть с кем угодно и как угодно, поэтому я предпочел ограничиться только танцем. Однако мне очень трудно было объяснить, почему я это сделал ей — полные женщины никогда не были в моем вкусе. Инна еще встретится на страницах этой книги.

Вторую девушку звали Анной. Худенькая, миниатюрная, с точеной фигуркой, она сидела на вечеринке и молчала, внешностью и поведением напоминая Настеньку, героиню русской киносказки «Морозко». Своей скромностью и явно выраженной непорочностью, она мгновенно разбила сердце Вите Якину, по прозвищу Пикассо. Не скрою, понравилась она и мне. Это был настолько явно выраженный антипод порочной Инне, что если та, очень быстро практически мгновенно вызывала настороженность и отторжение, то к Анне начинали тянуться невидимые нити, обвивающие паутиной страсти и желания. Они были Небо и Земля, Инь и Янь, короче Инна и Анна.

Пикассо

Это прозвище Витя получил благодаря своему таланту — он прекрасно рисовал. В силу своей скромности он мало выделялся среди однокурсников, но его нельзя было назвать замкнутым или малообщительным. И не смотря на то, что его частенько в наших кругах звали уменьшительно-ласкательным Пикасюнчиком или неопределенно Пикалёзо, он всегда заслуживал уважения. Поэтому, когда Витя сказал, что очень хочет нарисовать скромную красавицу Анну, мы безропотно уступили ему нашу комнату, напросившись на ночлег к соседям, правда каждый из нас попросил Пикассо не рисовать Анну на его кровати. Хозяева других комнат безропотно нас пустили к себе, потому, что понимали, что мы принесли в жертву свою комнату, которая была нужна влюбленному Пикассо, чтобы нарисовать красавицу Анну.

Весь вечер мы переживали за Пикассо, сможет ли он нарисовать Анну, не подведет ли его карандаш. Утром, зайдя в свою комнату, чтобы переодеться перед уходом на работу, мы с удивлением обнаружили, его дрыхнувшего на кровати Кешабяна. Так как на работу нужно было идти и Пикассо, мы его растолкали и пристально глянули в его глаза с немым вопросом:

— Ну как?

Придя в себя, Витя, оправдываясь, начал бормотать о том, что сначала хотел нарисовать Анну традиционным способом — на бумаге, надо понимать, что это был его индивидуальный метод соблазнения женского пола, но толи вдохновение его покинуло в этот вечер, толи он ее очень хотел, как женщину портрет не получался. Нервничая он рвал лист и начинал рисовать заново, опять не получалось, опять рвал и начинал заново, пока в 4 утра Анна не ушла к себе в комнату, сославшись на желание спать, как бы в подтверждение его слов, по комнате валялись скомканные обрывки ватмана. Мы сочувственно поддержали Витю, уверенно успокаивая, что в следующий раз все непременно получится, надо только начинать не с рисования, хотя, забегая вперед, скажу, что с Анной у него следующего раза уже не было. Вова Кешабян с нами на работу не пошел, сославшись, толи на недомогание, толи на ночную смену.

Вечером того же дня, вернувшись с завода, мы встретили счастливого Кешабяна. Он и Пикассо давно дружили, поэтому, хорошо зная друг друга, Витя насторожился. Открытый характер Вовы не позволял ему долго держать состояние счастья в себе, и он поделился им с нами. Оказалось что в наше отсутствие, учитывая творческие ошибки Пикассо, он очень быстро «нарисовал» Анну, не умея толком держать в руках карандаша. На Витю страшно было смотреть, даже я, не принимавший участия в этих художествах, начинал чувствовать перед ним вину за Кешабяна. Он сказал своему обидчику, что у него больше нет друга по фамилии Кешабян и он никогда не подаст ему руки, Правда через несколько дней они помирились, но об этом чуть позже.

Яйца Аполлона

Вова Кешабян, безусловно,  был лидером не только в нашей группе, но и в любой компании, в какой бы не оказался. Быстрый ум, общительность, кавказский темперамент, уверенность в себе и хорошо «подвешенный» язык, мгновенно делали его душой любого коллектива. Мы были знакомы с первого курса — учились то в одной группе, но Вова жил в общаге, а я на квартире, кроме того он был года на 3−4 старше меня, что тоже играло роль в формировании дружеских отношений, поэтому наши отношения стали впервые более менее тесными, только на практике.

Будучи лидером, по сути, он никогда не пытался формализовать свой статус, хотя куратор нашей группы Огурцова, неоднократно пыталась использовать его авторитет в коллективе и сделать его старостой группы, чувствовалось, что это ему не нужно. Все его качества и организаторские способности лились из него спонтанно, а учитывая его кавказский темперамент, частенько они имели ярко выраженную сексуальную подоплеку. Это было видно уже на первом курсе, когда он в рамках встреч с интересными людьми, устроил встречу с главврачом таганрогского кожно-венерического диспансера. Да и своей сломанной рукой Витя был опосредованно обязан тоже ему, потому, что инициатором той поездки был именно Вова.

В Ленинграде Кешабян никому из нас не давал покоя, Больше половины всех наших телодвижений происходило по его инициативе. Именно он таскал нас, то в пригороды, то в ЦПКО, то в музеи. Благодаря нему, я единственный раз в жизни прокатился на «Американских горках». Правда потому, что в Ленинграде я был не первый раз, мне многих поездок удавалось избежать, потому, что по намеченным Вовой маршрутам, я уже бывал ранее, и ему приходилось иногда ездить одному. Из каждой поездки он привозил массу впечатлений, которыми охотно делился. Иногда эти впечатления были очень неожиданными. Побывав, например, в Павловске, на знаменитой аллее Аполлонов, он мне вечером заявил:

— Женя, сегодня видел статую Аполлона, у него такие же яйца как у меня.

Он нас научил закусывать водку соленым сыром сулугуни. Я не ожидал, что это сочетание настолько гармонично. Армянин, выросший в солнечной Абхазии, он показал нам замечательную альтернативу, русскому соленому огурцу или селедке.

А еще на Вову нельзя было обижаться, все, что он ни делал, было настолько искренним и непосредственным, происходивших из глубин его кавказской души, что даже если оно внешне выглядело, не совсем достойно, на самом деле оказывалось глубоким проявлением настоящих дружеских чувств. Так получилось и с Пикассо. Когда Вова «нарисовал» красавицу Анну, Витя, даже обладая проницательным взглядом художника, увидел в его поступке только проявление коварства, предательства дружбы и кто его знает, что еще, когда сказал, что друга по фамилии Кешабян у него больше нет. Он ходил с этой уверенностью до тех пор, пока не узнал, что тот для него на самом деле сделал, события развивались так.

Дня через четыре, после известных художеств, Вова пришел после очередного посещения туалета явно озабоченным. В поисках поддержки, он пожаловался, что у него «там» не все в порядке. Далее, в поисках истины, под нашим давлением Вова начал давать признательные показания о той встрече, которая, как теперь оказалось, стала для него роковой. Она долго сопротивлялась, и не соглашалась, чтобы «на холст лег первый мазок кисти», но долго противостоять «творческому напору художника» не смогла и сдалась:

— То-то, я думаю, почему она так сказала — «Ну смотри сам», — задумчиво подытожил Вова, вспоминая подробности этой встречи. Мы поинтересовались, почему он не пользовался презервативом, которыми его снабдила его таганрогская подруга, кстати, работавшая в кожно-венерическом диспансере, но он сказал, что из опасения, что он окажется бракованным, не рискнул, врал, конечно, понадеялся на авось. Врал, это точно, потому что еще несколько дней назад он как ребенок надувал их и делал «гидравлические бомбы» — наливал их водой и затем бросал с четвертого этажа общежития. Ничего хорошего в этой ситуации конечно не было. Мы, искренне сочувствуя Вове, пытались давать ему советы, но все они в конечном итоге сводились в одному — нужно идти к специалисту.

Единственный в этой ситуации позитивный момент был в том, что она опять помирила старых друзей. Пикассо, узнав, что случилось с Кешабяном, вдруг, наконец, оценил, что тот сделал для него. Вова частью своего тела, фактически заслонил его от неминуемой беды и, проходив несколько дней хмурым как тень, он, прощением друга, вернул себе радость жизни.

Через день, Вова все-таки вынужден был обратиться к специалисту, но его как иногороднего не приняли, потребовав справку от коменданта общежития. Не знаю, каким образом ему удалось уговорить эту властную хозяйку «горы медной», знаю только, что за бутылку коньяка и коробку конфет, проблема была решена. Столичные светилы от медицины, исследовав Вовины анализы, заявили ему, что у него ничего нет, хотя ощущения его красноречиво говорили об обратном. Пропив для успокоения какие-то таблетки, он до конца практики был озабочен одной проблемой, как ему возвращаться в Таганрог, ведь если что, то там ему лечиться, втайне от своей подруги, возможности не будет.

Белые ночи

Уже ни помню, каким образом я узнал, что в Ленинграде в этот момент находился в командировке мой родной дядька, брат матери дядя Вова. Он очень хотел сына, но после рождения трех дочерей, перестал экспериментировать, а поэтому очень любил меня — племянника, более того у меня был телефон, по которому мы с ним договорились о встрече. В намеченный день, я работал во вторую смену, заканчивавшуюся в 22 часа, поэтому мы договорились встретиться в 22−30 у Дворцового моста, только не со стороны Стрелки, а со стороны Дворцовой набережной. После работы, я пешком отправился к месту встречи. Оказавшись в условленном месте, я с удивлением обнаружил, что я не один, а все вокруг заполнено, толпами людей, их были тысячи, десятки тысяч. Так я случайно попал на ежегодный праздник белых ночей, с романтичным названием «Алые паруса». Пробродив в толпе пару часов и так и не встретив дядьку, я стал свидетелем грандиозного зрелища — разведения мостов. Зрелище действительно грандиозное, особенно когда стоишь на самом мосту. На твоих глазах отрезок дорожного полотна в несколько десятков метров шириной и метров двадцать в длину, медленно поднимается и становится почти вертикально.

«Разведя» мосты, физически от своей койки в общежитии я оказался отрезан до утра. Был второй час ночи, метро закрылось, а мосты, дававшие теоретическую возможность добраться до общежития на такси, были разведены мною же. Поэтому, постояв еще некоторое время и понаблюдав как по Неве идут суда, я направился по Невскому в сторону дядькиной гостиницы. Было уже два и улицы опустели, но по главному проспекту города еще бродили люди. Солнце, спрятавшись за горизонт, ползло на восток, а его лучи освещали ночной город, оставляя за собой длинные тени. Дяди Вовы в номере не оказалось, а может быть, меня к нему не пустили, уже не помню, но встретиться нам с ним в Ленинграде суждено не было. Хотя это такой город, где непременно случайно встречаются знакомые люди. Уже потом, спустя полтора десятка лет, я очень часто бывал в Ленинграде, ставшим уже Санкт — Петербургом, подобное со мной происходило неоднократно, то в метро, то на Невском проспекте.

Выйдя из «Октябрьской», я почувствовал, что изрядно проголодался, ждать предстояло до пяти часов утра, пока не пустят метро, поэтому единственно разумным шагом был Московский вокзал, где можно было и перекусить и пристроиться на отдых. Протолкавшись после смены на заводе, пять часов на ногах, я уже практически с них валился, но ни в зале ожидания, ни на открытом воздухе, свободных мест не было. Направившись в буфет и простояв длинную очередь, я взял себе что-то перекусить и, расположившись недалеко у столика, стал не спеша поглощать пищу, торопиться было не куда.

Толстая, полусонная буфетчица, медленно плавала у прилавка, явно не оправдывая возложенные на нее надежды, людей стоявших в очереди, которую представляла разношерстная толпа: пассажиры и провожающие; такие как я, застрявшие на другом берегу реки и явно бомжеватый народ, для которого вокзал был родным домом. Следует отметить, что в силу того, что Ленинград был всегда наиболее открытым городом для иностранцев, чувствовали они себя там всегда лучше и вольготнее, чем скажем на вокзалах южных городов, где бродяги, при виде милиционера, мгновенно бросались в бега. Именно им — ленинградским бомжам предстояло формировать мнение западных борцов за права человека, об этих правах в Советском Союзе. В очереди мой взгляд наткнулся на такого парня, крупного лет двадцати пяти. С наглым видом осматриваясь вокруг, он искоса поглядывал на сонную буфетчицу.

Очередь от зоны плавания буфетчицы отделяла высокая стойка, вся уставленная подносами с едой, накрытыми большими полупрозрачными салфетками. Парень приподнял одну из них, накрывавшую поднос с вареной курятиной и выбрал куриную ножку приличных размеров, продолжая наблюдать за буфетчицей, он, никого не таясь, съел ее, бросив кости под прилавок стойки. Вытерев руки о салфетку следующего подноса, он выбрал стакан сметаны и, выпив его, поставил на место. Взяв в подошедшей очереди стакан чая и булочку, он отошел к столику. Судя по профессионализму, с которым он покушал, делал парень это наверняка часто, возможно ежедневно, главное было дождаться сомнамбулического состояния буфетчицы.

Остаток ночи, до пяти утра, я провел, читая книгу, среди спящих вповалку, на ступеньках какой-то служебной лестницы.

День рождения

Надо отметить, что повода для застолья мы никогда не искали, стоило, кому ни будь, бросить клич и если на него отзывалось более 50% голосов, то повод уже был на лицо. Но в тот раз повод был, не утвержденный большинством голосов, а самый что ни есть настоящий, было сразу два дня рождения — у Вовы Слюсарева и, по-моему, у Валеры Михайленко. Которые решено было объединить в одно застолье, в котором, правда, принимали участие не все присутствовавшие на практике, но человек 16−18 было. Это был типичный студенческий день рождения — водки было много, для того, чтобы не накладно было именинникам, каждый «гость» принес по бутылке, которая была и входным билетом и подарком одновременно, да и виновники торжества запаслись ею, а вот закуски было маловато. Девчонки с наших групп нажарили две сковороды картошки, настрогали целый таз салата из капусты, сыр, колбаса, консервы — вот и все «обилие» стола. И еще был торт — большой настоящий торт, служивший одновременно украшением стола.

Само по себе застолье с самого начала было ординарным, в меру веселым, добродушным и приветливым, а основные события развивались в окружающем пространстве. Поэтому, иногда покидая стол, для того, чтобы покурить и освежиться, мы невольно попадали в реалии злого, неприветливого и завистливого мира. В один из походов на перекур, я обнаружил, что группа из нескольких абитуриентов, живших этажом выше, пытаются спровоцировать щуплого Валеру Михайленко, на противоправные действия по отношению к себе. К которым Валера уже готов был приступить, явно обиженный тем, что происходит это именно в его день рождения. Будучи по натуре пацифистом, я блокировал Валеру у открытого окна, чтобы он успокоился, при этом он, оживленно жестикулируя руками, зацепил и разбил окно. На звон разбитого стекла, выскочили наши и, убедив абитуриентов подняться к себе на этаж, погасили конфликт в зачаточном состоянии. Восстановив мир на этаже, мы направились продолжать застолье. Однако по дороге меня остановила однокурсница, она с ужасом смотрела на мои руки, глянув на них, я и сам содрогнулся, они были все в крови. Когда она, заведя меня в туалет, помыла их под проточной водой, мы увидели две царапины от осколков стекла, от которых я пока мы восстанавливали правопорядок, чуть не истек кровью.

Позже мы вдвоем со Слюсаревым ходили к абитуриентам разбираться, чем им помешал Михайленко, который и муху не обидит и, даже немного подрались в их комнате, но зла на них не держали, что с них взять — абитуриенты, молодые, несмышленые еще.

Задержавшийся, на обратном пути Вова, вернулся не один, а в компании рослого, приветливо улыбавшегося белозубой улыбкой, иссиня-черного негра, по имени Боля, или Боливар из какой-то центральноафриканской страны. Вова предложил ему выпить за здоровье именинника, но тот попытался саботировать тост и ввести нас в заблуждение, враньем, что он не пьет. Тогда Вова тоном, не допускающим отказа, сказал:

— Пей!

Боля, выпил полстакана водки, крякнул и с улыбкой, не закусывая, не моргая, уставился на нас. Не моргая, он смотрел, как Вова налил вторую порцию водки и с тем же угрожающим «пей», поднял свой стакан. Закусывать он опять не стал, окинув нас немигающим взглядом, он опять вызывающе уставился на Вову. Тот, восприняв это как вызов, налил по третьей.

Выпив, Боливар поднял к потолку глаза и из недр его черного тела вырвался какой-то дикий вопль, с которым он возможно преследовал дикого зверя на охоте у себя на родине, а затем, сложив пальцы правой руки ковшом экскаватора вонзил ее в еще не резаный торт. Отхватив приличный его кусок, он стал закусывать, оставляя на черном лице, следы белого крема. Воспользовавшись паузой, когда Слюсарев отвлекся на разговор с кем-то, Боливар тихонько исчез.

Ближе к вечеру я почувствовал желание погулять на свежем воздухе, но, проходя мимо комнаты с белорусами, я оказался за их скудным по сравнению с нашим столом, на котором, однако, стояла их любимая «Искорка». Никаких моих аргументов не хватило, чтобы отказаться от угощения этим шмурдяком. На меня эта гадость мгновенно подействовала как снотворное и вместо того, чтобы идти гулять, я добрался до своей койки и «улетел».

Через несколько часов я вновь сидел за столом. Нас было человек пять, все остальные уже спали, в том числе и именинники. Придя немного в себя после сна, я вновь поднял тему застолья, а так как Вова Слюсарев лежал на кровати, практически на глазах, то ничего другого в голову не пришло, как посетовать, что неудобно как-то получилось, так — без подарка. Единодушно решив, что ничего кроме белорусской Инны мы ему подарить не сможем, мы отправились на ее поиски. Инна тоже несколько часов назад была за столом, но как то быстро его покинула.

Нашли мы ее в комнате горячих белорусских парней. Они сидели, изрядно осовевшие от своей «Искорки» и играли в карты, а Инна голая спала на одной из постелей. Мы изложили цель нашего визита, на что их старший заявил:

— Без проблем, забирайте, — и, увидев нашу озабоченность ее нетранспортабельностью, добавил, — прямо с матрацем забирайте, завтра вернете, — не понятно, что имея ввиду: Инну или матрац. Нести ее было нелегко, взявшись вчетвером за выскальзывающие из рук углы матраца, мы тащили его по коридору. Приподняв, как умирающая лебедь, раскачивающуюся голову, она спросила:

— Куда вы меня несете?

— Спи. В подарок, — зашикали мы и она, уронив голову на матрац, спокойно заснула.

Вова никак не отреагировал на наш подарок, поэтому мы уложили их рядом, надеясь что он очень обрадуется, когда проснется… .

Наутро, а началось оно ближе к полудню, мы устроились в ближайшей пивной. Постепенно приходя в себя от холодного пенного напитка, которое в Ленинграде было тоже неплохим, хотя до таганрогского ему было далеко, мы пытались восстановить в памяти события вчерашнего застолья. Каждый из нас был владельцем какой-то информации, иногда не полной, поэтому просуммировав ее отдельные фрагменты, мы получили наиболее полную картину.

За рамками моего повествования оказалась сцена, когда практически в начале застолья, Дима Юдин попытался оказать Инне знаки внимания, она вдруг вскочила на подоконник открытого окна, четвертого этажа общаги и сказала:

— Только тронь, выброшусь.

Мы все, зная ее, просто оторопели от удивления, а Дима, взяв в руки нож и угрожающе привставая, прошипел:

— Бросишься? ... А ну прыгай.

После этого она покинула застолье.

Простояв на пивной несколько часов, мы поглотили такое количество пива, которое повергло в состояние шока, женщину, которая нам его продавала. Затем пошли в общежитие отдыхать. Завтра идти на работу.

Этот день рождения имел некий резонанс. Драка с абитуриентами, разбитое окно не смогли остаться

Общежитие на Лесном

Общежитие на Лесном проспекте было смешанного типа не только по половому признаку, но и по национальному. В ленинградским политехе училось большое количество будущих специалистов развивающихся стран, как говорили у нас, или, как говорили на западе, стран третьего мира. В день нашего заселения самым главным вопросом в инструктаже, да фактически в нем и таился смысл самого инструктажа — была дружба населявших общежитие народов и солидарность учащихся. Причиной столь пристального внимания к этому вопросу, было то, что если обижали соотечественника, то он бежал к друзьям, что могло привести к массовой потасовке, в которой по большому счету никто не страдал. Обиженный же иностранец сразу бежал в свое посольство, где посол с удовольствием хватался за любой прецедент, чтобы с его помощью, лишний раз выхлопотать какую ни будь привилегию для своей маленькой, но гордой страны, которая итак была должна Советскому Союзу «как земля колхозу». В этом случае поджопник, отпущенный выходцу из Зимбабве или Чада мог нести нашей державе вполне ощутимые моральные и материальные потери, в виде, например, дополнительной бесплатной поставки запасных частей к поставленным ранее танкам. Это чисто теоретическое предположение, но, тем не менее, судите сами — амбициозный поджопник и многомиллионные поставки запчастей, это равносильно измене Родине. Поэтому когда Вова Слюсарев заставлял пить Боливара водку, он здорово рисковал сам и нас подвергал риску оказаться в застенках КГБ.

Когда на следующее после дня рождения утро, склонив над раковиной умывальника больную голову, я думал о том, как нашим славянским братьям белорусам может нравиться этот высокотоксичный напиток «Искорка», как услышал дружелюбное:

— Пливет!

Подняв тяжелый взгляд, я увидел широкую, белозубую улыбку Боливара и сразу понял, что дипломатические отношения между Советским Союзом и его развивающейся державой, с нашей стороны, риску быть испорченными абсолютно не подвержены. Впоследствии он был частым гостем в нашей комнате, возможно, это было связано с тем, что все кроме Кешабяна были высокого роста и среди нас он чувствовал себя «как в своей стае».

Однажды придя к нам в комнату, Боля, стал что-то просить, после длительного допроса Вове удалось выяснить, что ему нужна сковорода, доставшаяся нам в наследство от предыдущих обитателей комнаты. Слова благодарности Боливара утонули в грохоте этой самой сковороды, которая была со съемной ручкой:

— Ну вот. Техника в руках обезьяны — груда железа, — автоматически прокомментировал я произошедшее, лежа затылком к происходящему. Внезапно возникший хохот заставил меня обернуться. Громче всех над шуткой смеялся Боливар — не знаю, понял ли он ее смысл или просто за компанию.

Однажды Кешабян привел с собой с собой парня, неплохо говорящего по-русски, а внешностью напоминавшего выходца с Кавказа. Зная Вовины способности, благодаря своей общительности всюду находить земляков, я, было, подумал, что это его очередной друг детства, тем более что он представился каким-то «международным» именем, типа Артур. Через некоторое время мы уже знали, что «забрался» к нам Артур из более далеких мест, чем Кавказ. Его Родиной оказалась Коста-Рика, небольшая латиноамериканская страна. Точно не зная где это, я интуитивно понимал, что это где-то там, о чем ежедневно говорили по телевизору, на политинформациях в той высоко-политизированной действительности и, впервые увидев живого, как мне казалось, борца за свободу трудящихся латинской Америки, меня потянуло на политическую тему.

Артур наоборот особого интереса к навязанной ему теме не проявлял и, в конечном итоге, наша беседа превратилась в его допрос. Меня интересовали, как там борются за свои права трудящиеся, доводилось ли ему выступать на баррикадах, какие позиции занимает коммунистическая партия и когда они перейдут к революционным формам освободительного движения. А что мне оставалось обсуждать с ним, если мне десять лет кружили голову этой идеологией. В раж я вошел, когда по случайным, уклончивым его ответам, понял, что его отец работает на сахарном заводе. Моему красноречию мог позавидовать сам Че Гевара. Я как мог, хаял проклятых капиталистов, приспешников мирового империализма, эксплуататоров и угнетателей, гнобивших простых костариканцев. А когда Артур признался, что его отец работает на сахарном заводе … его хозяином, я вспомнил, что давно не курил и пошел в туалет.

Когда я вернулся, Артура в комнате уже не было.

Путь домой

В начале августа наша практика подходила к концу. Уже за окном за вечерними сумерками, наступала ночная темнота и, хотя ненадолго, ночь начинала принимать привычный для глаза южан облик.

Плацкартный вагон на обратном пути был или первый в составе или последний, поэтому он был непроходным. Всю дорогу мы пили, пели, играли в преферанс. Окна вагона были раскрыты настежь, поэтому курили прямо в вагоне и, несмотря на то, что в пути пробыли день и две ночи, спали немного только в первую ночь, вторую провели за карточным столом. «Хмельной вагон» появился в Таганроге рано утром. Спать уже не хотелось и, чтобы не скучно было ехать дальше, в Пятигорск, я направился на поиски попутчиков. Удалось найти Вову Заворотнева, вернувшегося с практики из Риги, с которым нам было по пути и Петра Иваныча, который с нами не ехал, но согласился нас проводить. Проводы затянулись больше чем на сутки, говорить было о чем, все-таки все трое были на практике и все трое в разных местах. Просидев ночь у меня на квартире, и погуляв еще день, мы сели с Вовой в поезд.

Поезд шел в южном направлении, поэтому билетов в кассе как всегда не было, но это нас особенно не беспокоило, потому что отсутствие билетов в кассе, совсем не означало, что отсутствуют места в вагоне. В Советском Союзе было много «престижных» профессий, таких, где можно было не делать ставку на одну только зарплату. Одной из них была профессия проводника поездов дальнего следования и, хотя она была не из легких, полжизни на колесах, эти неудобства с лихвой компенсировались доходами. Работая, например, проводником поезда «Кисловодск-Ленинград», за четырехдневную поездку, человек имел две-три месячных зарплаты инженера. Все это достигалось путем манипуляций со свободными местами. Поэтому сомневаться в том, что мы не уедем, нам не приходилось. Уехали мы и в тот раз, правда в поезд сели «стоя», то есть он был заполнен до такой степени, что не было даже «сидячих» мест.

В таких случаях мы обычно пристраивали свои пожитки проводнику в служебном купе и шли с Вовой в вагон-ресторан. Наслаждаясь прохладой от кондиционеров, мы брали сухое вино с легкой закуской и продолжали свой путь в непринужденной обстановке ресторана. Так было и в этот раз, пока в полночь вагон-ресторан не закрылся, и нам не пришлось переселиться в свой вагон. Проведя оставшиеся шесть часов пути, в свою третью бессонную ночь на ногах, я прибыл в пункт назначения. Иногда мне как лошади приходилось дремать стоя.

Вечером следующего дня, после более чем восьмидесяти бессонных часов, оказавшись в постели, я, наконец, заснул. Проснулся я через сутки.

Популярность: 100%

Затвитить пост!