Богудония
Лето 76 — го подходило к концу. В сентябре перед началом второго курса нам предстоял очередной колхоз, а до этого момента нам с Вовой необходимо было срочно найти квартиру, так как та, которую мы занимали, была не только не приспособлена к полноценной сексуальной жизни, но и не была приспособлена к жизни как таковой. Поэтому, прожив там месяц или полтора, мы ушли без малейшего сожаления, ушли с одной только мыслью, что о себе оставить на память радушной хозяйке. И этой памяткой была килограммовая пачка дрожжей, брошенная августовской жарой, в летний туалет, не знаю, что из этого вышло, но мы испытывали чувство глубокого удовлетворения, легенда о дрожжах в туалете, правда не подтвержденная практическими результатами, согревала наши оскорбленные души много лет. Я уже не помню точно, каким образом нам удалось найти новую, вполне возможно, что нас туда позвал Петр Иваныч, который к тому моменту уже жил по этому адресу, а может быть и нет, важно, что во второй половине августа мы с Вовой переселились в новое жилье.[ad#my_blok2]
Это был один из самых интересных и самобытных районов Таганрога, именуемый Богудонией. Являющийся, по сути, рыбацким районом и скорее напоминавший гетто, с нагромождением тесных улочек, которые, тем не менее, имели свои названия, и нелепых строений, прилипших друг к другу, по всему городу он пользовался дурной славой. Чем он был «обязан» этой славе никто толком не знал, но за несколько последующих лет, которые меня связывали с Богудонией, никаких криминальных событий не произошло. Случалось, бегал наш сосед за женой и тещей с топором, но делал он это не по злобе, а скорее в назидательных целях, при этом никогда не догонял, а пробегая мимо нас, непременно здоровался. 
Скорее всего причина таилась в том, что район представлял собой замкнутую социальную систему, которая при всей своей самодостаточности изнутри, снаружи представляло некую опасность для окружающего общества, во всяком случае милицию на Богудонии за четыре года я видел один или два раза, когда она приезжала за рыбой в соседний двор.
Особые отношения у местных рыбаков, а учитывая способы, средства и объемы ловли рыбы, их точнее будет называть браконьерами, складывались со студентами. Таганрогский радиотехнический вплотную примыкал к Богудонии, поэтому студенты или, как их называли местные «студень», в большом количестве заселяли излишки квадратных метров жилья на сопредельных территориях. Но думаю это не главная причина мирного сосуществования, столь разных социальных слоев, как студенты и браконьеры. Возможно, они тянулись к нам, как к источнику культуры, носителям цивилизации, так как быт их и уклад жизни носил некий архаичный характер. Более того отношения были зачастую по-отечески строгими, но справедливыми и покровительственными. Однажды мы «гуляли» на пляже в районе Богудонии и, как водится, неожиданно закончилось спиртное. Я вдвоем с Вовой, будучи изрядно подпитыми, как были в плавках, так и побежали в магазин за добавкой, ходьбы то три минуты всего. Но возле магазина нас остановили трое местных браконьеров и объяснили нам, что своим видом мы оскорбляем местную нравственность и, чтобы наши посягательства не коснулись святая святых — вино-водочного отдела, сами купили и вынесли нам необходимое количество спиртного.[ad#my_blok16]
Именно по этой причине мы могли загорать и ловить бычков с любого из качающегося на рейде баркаса, не рискуя вступить в конфликт с его хозяином. А получить на пивной угощение в виде вяленной черной икры или рыбы, а иногда и кружки пива было в порядке вещей.
Так вот квартиру мы нашли именно в этом районе Таганрога, среди мирных и бесхитростных людей, живущих, согласно своих устоев, своего кодекса чести. Это был небольшой домик, в таком же небольшом дворике, затерявшиеся в глуши трущоб, на самом краю обрыва, спускающегося к морю. Большая комната, с четырьмя кроватями, и примыкающая к ней маленькая келья, в которой обосновался Петр Иваныч, выходила в кухню с отапливаемой дровами и углем печкой. Все это жилище венчалось выходом, через веранду во двор.
Хозяйкой этого жилища была бойкая старушка по имени Галина Нестеровна, которая по паспорту была Аллой Нестеровной, для своего мужа — дяди Коли — Галей, а для нас просто Нестеровной. Нрава она была веселого, постоянно пыталась выглядеть строгой, но у нее это не получалось, в связи с чем и мы построили свои с ней отношения соответствующим образом. Спиртное она нам пить не запрещала, свет жечь не запрещала, она не запрещала нам практически ничего, единственное, что было под запретом — это общение с дядей Колей. Точнее не общение как таковое, а распитие с ним спиртных напитков, так как он после этого начинал ее «бранить» и рассказывать о ней «разные гадости», а она этого не любила. Дядя Коля итак пил и бранил ее и проговаривал про нее в окружающее пространство разные гадости, но главным условием Нестеровны было, чтобы делал это он без нашего участия. Она, в последствии, не раз нас гнала с квартиры за разные провинности, проклинала и обещала вызвать милицию, но мы всегда превращали все в шутку, а стоило ей при этом налить пару стаканчиков, так она могла и запеть, в общем отходчивая была. Жила она в отдельном доме в этом же дворе, который называла флигелем.[ad#my_blok13]
Дядя Коля был ее мужем. Не помню уже, состояли ли они когда в законном браке, да это и не суть важно. Жил он в доме под одной с нами крышей, но вход у него был отдельный и образ жизни автономный и от нас и от Нестеровны. Это был невысокий щупленький мужичок, хромающий на обе ноги, и опирающийся при ходьбе на палку. Правда необходимость в палке пропадала по мере выпитого, а при достаточной дозе, он обходился и вовсе без нее. Когда-то ему удалили половину желудка, пораженную язвой и он, находясь в больнице, выпрыгнул в окно со второго или третьего этажа. В результате к его некомплектности добавилась еще и хромота на две поломанных ноги. Образ жизни его был циклическим, с периодом в один календарный месяц, и был привязан исключительно к пенсии. Получив пенсию, дядя Коля делил ее на две части: первая часть шла на закупку месячного запаса продуктов питания и предметов бытового назначения (мыла, стиральных порошков и прочего), вторая на закупку запаса сигарет и дешевого спиртного. Причем, задача была закупить все сразу, чтобы денег не оставалось, иначе Нестеровна вытаскивала остатки при первом же «неконтролируемом обрубоне». Закончив все необходимые приготовления, дядя Коля начинал пить. Первые пару дней он, как бы разминался, выпив слегка, выходил на лавочку перед домом с гармошкой и начинал петь веселые матерные частушки, иногда ему дуэтом подпевала Нестеровна, потом опьянение становилось тяжелее и он начинал «критиковать» Нестеровну, следующей стадией были «гадости», и завершал он запой беспробудным, многодневным пьянством, теряя ориентацию во времени. В этот период он даже переставал бранить Нестеровну. Когда заканчивалось спиртное и выделенные на него ресурсы, дядя Коля приступал ко второй части цикла. Он начинал стирать белье и готовить еду, так как первую половину он питал организм исключительно алкоголем, то во вторую он садился на безалкогольную диету. Через несколько дней трезвой жизни слегка порозовев и посвежев, он уже мирно беседовал с Нестеровной, взяв в руки гармонь и сев на краю обрыва, часами глядел на море и тянул:
Дивлюсь я на небо тай думку гадаю:
Чому ж я не сокил, чому ж не летаю.
Чому ж мене, Боже, ты крылы не дав?
Я б зимлю покинув тай в небо взлетав.
Нестеровна при этом, глядя на него украдкой, иногда смахивала слезу. Эта идиллия продолжалась до очередного прихода почтальона. Далее цикл повторялся. Не известно, когда установился такой алгоритм, но за те четыре года, что мы прожили на этой квартире, он никогда не давал сбоя.
Еще одной достопримечательностью дворика было море. Небольшая площадка перед домом, скорее напоминала смотровую, потому, что дальше был очень крутой обрыв, а море было настолько близко, что если бросить камень, он упадет в воду и при этом даже не обязательно сильно размахиваться. 
С этого обрыва было очень удобно совершать ритуальные хождения по малой нужде … . Все это находилось по экзотическому адресу Крепость 4 — я группа, возможно и существует легенда связанная с этим названием улицы, но я ее не знаю.
Вот тут и собрался наш коллектив, начало которому было положено год назад на уборке арбузов. Это были я и Вова Суторма, Петр Иваныч Шиптенко и, не помню когда точно, до очередного колхоза или после появился Женя Цатуров. Потом к нам примкнул Витя Синегубов, вот этим составом мы и прожили по адресу Крепость 4 — группа, дом 30.
Главным и пожалуй единственным средством к существованию местного населения была рыба. На якорной стоянке у берега одновременно находились десятки баркасов, довольно большого водоизмещения, с мощными моторами. Периодически они уходили в море и возвращались груженные рыбой. Ее необходимо было перерабатывать, поэтому находилась работа другой части населения, которая не ходила в море. По мере прихода баркасов прямо на берегу происходили торги, где рыба продавалась оптом. Дальше она вялилась, многие дворики были буквально завешены вяленной рыбой. А затем все это поступало на рынок, либо разъезжалось по стране. Зимой, когда залив покрывал толстый слой льда, появлялись буера, которые наподобие яхт ходили под парусом. Не знаю, как удавалось ловить рыбу подо льдом, но через некоторое время за буером шла лошадь, запряженная в огромные сани, из цельнометаллического листа и к вечеру возвращалась, груженная мешками с рыбой. 
Все отходы от рыбной переработки сваливались тут же под береговой обрыв, туда же шли продукты жизнедеятельности населения Богудонии, поэтому практически вся береговая линия этой части Таганрога, полосой от линии прибоя до границы жилья, представляло собой сплошную мусорку. В летнюю жару, особенно после дождя, кучи мусора смердили, но приходилось смиряться, это была плата за свободу.
В конце августа мы, решив жилищные проблемы, разъехались на несколько дней по домам, перед поездкой в колхоз, на очередную «картошку». Приехав в свой родной Прохладный, я в первый же вечер пошел на дискотеку (тогда правда это слово еще не было в ходу), встреча со старыми знакомыми ни к чему не привела и я, раздосадованный, познакомился с девчонкой, которая, так же как и я оказалась приезжей. Я ее проводил домой, она жила у подружки в поселке за городом, впрочем, не так далеко от моего дома и вернулся утром. Отец уже не спал, в глазах я прочел некоторую тревогу, но увидев, что я трезв и адекватен, не сказал ни слова. На следующий вечер он с пониманием спросил, когда меня ждать и услышав, полное определенности: — Не знаю, — посоветовал быть осторожнее.
Мы бродили по ночному лесу, лесу который я исходил с детства, в котором проводил очень много времени. Моя подружка, слыша мой уверенный тон в голосе, была спокойна, чего нельзя было сказать обо мне. Луны не было, да по-моему не было и звезд, мне на всю жизнь запомнилась эта темнота, именно про такую говорят: «хоть глаз выколи». Ничего не видя перед собой, мы шли по знакомым тропинкам, постоянно натыкаясь на какие-то кусты, ветки, препятствия. Излишки адреналина усиливали чувства, желание … . Моя спутница все плотнее прижималась ко мне… . Остаток ночи мы провели у реки, сигареты промокли от обильной росы, хотелось курить и спать.
Следующим вечером, собираясь, я прихватил телогрейку, отец с легкой улыбкой спросил, не замерзну ли я, на что я ответил, что в телогрейке нет. Вот так я, совершенно неожиданно для себя и лишился девственности … . Через два дня мы попрощались и расстались навсегда. Несколько месяцев мы переписывались, а потом все это тихонько заглохло.
Популярность: 18%
(Еще не оценили)
Loading ...